Задание №150356: Задание 9

9 класс Выполните целостный анализ прозаического ИЛИ стихотворного произведения (ОДНОГО – на выбор). Сергей Вольф (1935 – 2005) Лети, корабль мой, лети! Если идти вдоль нашей улицы по левой стороне, от круглой башни к кинотеатру «Космос», то сначала будет Калашников переулок, потом мой дом, потом булочнаякондитерская, потом Лётная улица, потом «Пышки» и детсад № 66, потом баня, потом магазин «Синтетика», потом «Канцтовары» и «Всё для малышей», потом просто так — дом и потом уже парикмахерская, где работал Петрович. Петрович был парикмахер. Вылитый парикмахер. Просто парикмахер — и всё. Он был невысокий, лысый, а по бокам на голове два островка волос. Глазки небольшие, ручки небольшие. Такая внешность. Конечно, не по этому он был похож на парикмахера, по чему-то другому, не знаю, по чему. Однажды я зарос, как говорит мама. Она дала мне денег, я пришёл в парикмахерскую, сел в кресло и сказал: — Полубокс, пожалуйста. Пожалуйста, без одеколона. — Пожалуйста, — сказал парикмахер. — Сейчас сделаем юному пионеру шикарный полубокс. Я засмеялся, а он сказал: — Не надо нам никакого одеколона. Сейчас наш юный пионер будет похож на юного пионера, а не на жителя острова Пасхи. — И голос у него вдруг стал чуть грустный. Или мне показалось. — Вы их видели будто? — сказал я. — Этих жителей. Он ничего не ответил, повязал меня белой простынью и взял в руки машинку, запев тихонечко: «Лети, мой корабль, лети». Глазки у него были небольшие — я увидел в зеркало — ручки небольшие, мне стало вовсе смешно, и я сказал: — Будто вы были на том острове? Забыл его название. — Пасха, — сказал он. — Я плавал в тех водах. — В каких «в тех»? 1 — В тех самых. Его машинка ловко-ловко бегала по моей голове. — Лети, мой корабль, — пропел он шёпотом и добавил: — Я был моряком. Он сказал это так, что, даже не глядя в зеркало, я поверил. Да лучше уж было и не глядеть — вылитый парикмахер. Я вышел из парикмахерской и пошёл домой, и пока шёл, всё мучился от какой-то мысли, глупенькой такой мыслишки, которую я почему-то ещё никак не мог вспомнить. Только ложась вечером спать, я понял, что вертелось у меня в голове: ещё очень не скоро я опять зарасту или на худой конец волосы просто будут подлиннее. Только если раньше меня это радовало, — ну её, парикмахерскую, — то теперь огорчало. * * * Через два дня я не вытерпел, взял у мамы деньги, будто на кино, и пошёл в парикмахерскую. — Мне височки, — сказал я, садясь к нему в кресло, — какие-нибудь другие. Только у меня денег всего десять копеек. И когда он улыбнулся и как-то ловко перекинул ножницы из одной руки в другую и завернул меня в простыню, я добавил: — И расскажите про море. Про дальние походы. Про эту песню. Чик-чик-чик — зачикали ножницы у меня возле самого уха. Чик-чик-чик — сверху вниз. — Мы подходили к Цейлону, — говорил он. — Чик-чик-чик. — Океан был тихий, белый и горячий. — Чик-чик-чик. — Та-ак. Теперь машинкой. Наступала тропическая ночь. Били склянки. — Чик-чик. Я не помню, сколько времени он меня стриг. А что он рассказывал — мне не пересказать. Помню только, я спросил, когда он снял с меня простыню: — Вы почему теперь здесь… а не там… в море… Что-нибудь с ногой, а? — добавил я глупость. Он покачал головой и показал себе куда-то внутрь. — Там, — сказал он. — Что-то испортилось. Не та уже машинка. «Какая машинка?» — захотелось спросить мне, но я не спросил, потому что, кажется, понял. — Заходи, — сказал он. Я кивнул и вышел. 2 * * * Через четыре дня я снова пошёл к нему. По-моему, в самый раз. Вообще, стричься надо через шесть или семь дней. Это уж точно. Его я встретил возле гардероба. Он тихонько хлопнул меня по плечу, снял мою шапку, провёл рукой по волосам и сказал: — Маленько зарос. Опять полубокс? Ну, сейчас Петрович всё сделает. — Я не хочу к Петровичу, — сказал я. — Я к вам хочу. — Я и есть Петрович, — сказал он. — Я только к тебе хочу, Петрович, — сказал я. Я просидел у него опять не знаю сколько. Чик-чик-чик — чикали ножницы. А он рассказывал. И было мне ни до чего. И мне даже самому непонятно, отчего я вдруг спросил: — Петрович, а у тебя есть ещё кто-нибудь, кроме тебя? — Как это? — Ну, так… Мама, дедушка… — Есть, — сказал он. — Другие. Жена у меня есть и дочка. И всё. Жена и дочка. — А жена у тебя кто? — Ну кто… Она инженер. — А была кто? — И была инженер. Всегда. — А дочка? — А дочка — балерина. Ей сколько и тебе лет. — Здорово, — сказал я, — и уже балерина? Петрович, пойдём как-нибудь гулять, ты, твоя дочка и я. — Зачем же дочка? — Как зачем? А то они будут сердиться, что ты со мной гулять пошёл. — Может, и не будут, — сказал он. — Всё. Готов полубокс. Полюбуйся. А теперь иди. Очередь! — крикнул он. — Заходи, — добавил он мне. * * * А я заболел. Эх, и зачем только я заболел?! Ненавижу грипп. Ненавижу ангину. Все болезни ненавижу. Зачем они?! Я долго проболел, недели две. Целую вечность. А он почему-то был какой-то не такой, когда я пришёл. Я даже подумал, что он просто не узнал меня, заросшего и худого. Он усадил меня в кресло и спросил, и голос у него тоже был какой-то не такой: — Где же ты был так долго? Совсем пропал. — Я болел, — сказал я.